Утром своего восемнадцатого дня рождения Элам Штольцфус подоил двенадцать коров, починил забор на северном пастбище, наколол дров на неделю вперёд и сел за стол к завтраку, как в любой другой день.
Мать поставила перед ним тарелку с яичницей — шесть яиц, как всегда, потому что Элам был крупный парень, — и стакан молока. Отец сидел во главе стола и ел молча. Три младших сестры косились на Элама с тем выражением, которое бывает у людей, знающих секрет, но не имеющих права его произнести.
Секрета не было. Все знали, что сегодня начинается Румспринга — период, когда молодой амиш может попробовать мирскую жизнь, прежде чем решить: принять крещение и остаться в общине навсегда, или уйти.
Отец закончил есть. Вытер рот салфеткой. Посмотрел на Элама.
— У тебя есть вопросы?
— Нет, — сказал Элам.
Это была ложь. Вопросов было сто. Но ни один из них нельзя было задать отцу.
Элам готовился три месяца.
В мастерской, за закрытой дверью, после того как все засыпали, он делал вещи, за которые епископ мог бы вызвать его на разговор. Слушал радио — маленький транзисторный приёмник, который он нашёл на обочине дороги и починил. Радио рассказывало ему о мире, которого он никогда не видел: города, машины, рок-н-ролл, война во Вьетнаме, полёт на луну, компьютеры.
Он знал, что земля круглая — это проходили в школе. Он знал, что Америка большая — карту он видел. Но между знать и чувствовать — пропасть. Радио заполняло эту пропасть голосами, музыкой, шумом — шумом, которого не было в амишском доме, где единственными звуками были тиканье часов, потрескивание печи и молитва.
Ещё он копил деньги. Восемьсот двенадцать долларов — заработанные продажей мебели, которую он делал в отцовской мастерской. Отец платил ему десять процентов от продажи. Элам не тратил ничего. Восемьсот двенадцать долларов лежали в жестяной коробке из-под печенья, завёрнутые в носовой платок, под половицей в мастерской.
Он знал, куда пойдёт первым. В Филадельфию. Полтора часа на автобусе. Самый большой город, который он мог представить.
Он ушёл после обеда.
Переоделся за амбаром — джинсы и клетчатая рубашка, купленные у английского мальчишки за два доллара на рыночной площади в Ланкастере. Кроссовки — найденные в комиссионном магазине, на два размера больше, но с носками сойдут. Бейсболка — Philadelphia Phillies, красная, с белой буквой P.
Он посмотрел на себя в оконное стекло амбара — тёмное, как зеркало — и не узнал. Без шляпы, без подтяжек, без broadfall — он выглядел как… как англичанин. Как любой восемнадцатилетний парень из любого городка.
Это было странное чувство. Не свобода — ещё нет. Скорее — маскировка. Как будто он надел костюм для спектакля, в котором ещё не знал своей роли.
Мать стояла у заднего крыльца. Она не плакала — Штольцфусы не плачут — но руки её были сцеплены так крепко, что побелели костяшки.
— Komm zrück, — сказала она. Вернись.
— Ich komm zrück, — ответил он. Я вернусь.
Он не был уверен, что говорит правду. Но он был уверен, что это то, что мать хочет услышать. Иногда правильные слова важнее правдивых.
Автобус Greyhound отходил от заправки в Интеркурсе — городке с названием, которое заставляло англичан хихикать, а амишей недоумевать (что смешного в слове «общение»?). Элам купил билет в один конец до Филадельфии — двенадцать долларов — и сел у окна.
Автобус тронулся. За окном поплыли поля — знакомые, зелёные, ровные. Потом поля сменились домами. Дома — магазинами. Магазины — светофорами. Светофоры — шоссе. Шоссе — городом.
Элам смотрел в окно и пытался запомнить всё. Рекламные щиты — огромные, яркие, кричащие: «Coca-Cola», «Marlboro», «Ford». Машины — сотни, тысячи, несущиеся в обе стороны, каждая быстрее самой быстрой лошади. Люди на тротуарах — в одежде всех цветов, с сумками, с наушниками, с собаками, с кофе в бумажных стаканах.
Автобус въехал в Филадельфию, и Элам понял, что всё, что он знал о мире из радио, было неправильно. Не неточно — неправильно. Потому что радио передавало звуки. А город — это не звуки. Город — это объём. Высота. Глубина. Запах выхлопа и горячих хот-догов. Вибрация метро под ногами. Давление — давление людей, зданий, машин, информации — которое он чувствовал физически, как давление воды, когда ныряешь в глубокий пруд.
Он вышел на автовокзале, надел бейсболку покрепче и шагнул в город.
Восемьсот долларов в кармане. Восемнадцать лет. Ни одного знакомого в радиусе ста миль.
Впервые в жизни — абсолютно один.