Они услышали реку раньше, чем увидели. Низкий, непрерывный гул, от которого вибрировал воздух и беспокоились лошади. Гретхен прижимала уши и фыркала. Ганс нервно переступал.
Саскуэханна открылась за поворотом тропы — широкая, мутная, быстрая. Весенние дожди превратили её в грязно-коричневый поток, несущий ветки, брёвна и рваную пену. Ширина — сто пятьдесят шагов. Глубина — неизвестно.
— Брод должен быть здесь, — сказал Бейлер, сверяясь с картой, нарисованной от руки его сыном. — Летом здесь по пояс.
— Сейчас не лето, — сказал Грабер.
Бейлер сложил карту и долго смотрел на воду.
Решение нашёл Штольцфус — тихий, огромный человек, который почти никогда не говорил, но когда говорил, все слушали.
— Плот, — сказал он.
Вот и всё. Одно слово.
Мужчины рубили деревья весь день. Сосна — прямая, лёгкая, обильная. Двадцать брёвен диаметром в фут, связанных верёвками и скреплённых поперечинами. Плот получился грубый, но широкий — три на пять метров. Достаточно для одного фургона.
— Кто первый? — спросил Бейлер.
— Я, — сказал Иаков.
Рахиль посмотрела на него. Не сказала ничего.
Переправа заняла три часа на один фургон.
Систему придумал Грабер, который до крещения работал на лесосплаве: верёвка привязана к дереву на этом берегу, пропущена через блок на плоту, и обратно к берегу. Трое мужчин на плоту с шестами, двое на берегу держат страховочную верёвку. Лошадей переводят отдельно — вплавь, на поводу.
Первым пошёл фургон Иакова.
Он стоял на плоту, упираясь шестом в дно, и чувствовал, как течение тянет — не сильно, но неотступно, как рука, которая не сжимает, а просто тянет, тянет, тянет. Плот кренился. Фургон скрипел. Вода захлёстывала брёвна, и Иаков стоял по щиколотку в ледяной мутной жиже.
На середине реки течение усилилось. Шест не доставал дна. Плот понесло вниз — десять метров, двадцать, тридцать. Верёвка натянулась, застонала, но выдержала. Грабер кричал что-то с берега. Иаков не слышал — только гул воды.
Он воткнул шест глубже, нашёл дно, оттолкнулся. Плот качнулся, повернулся, и течение само вынесло его к дальнему берегу — косо, мокро, но целым.
Иаков спрыгнул на камни и привязал верёвку к дубу. Руки тряслись. Он спрятал их в карманы.
Пять фургонов переправились до темноты. Шестой — Вейверов — пошёл в сумерках, потому что Бейлер сказал: ночью вода поднимется ещё.
Плот был на середине, когда бревно — огромное, чёрное, невидимое в тёмной воде — ударило в борт. Плот накренился. Фургон сдвинулся. Жена Вейвера закричала.
Бейлер рванул страховочную верёвку. Штольцфус прыгнул в воду — по грудь — и упёрся плечом в борт плота. Трое мужчин на берегу тянули верёвку.
Плот выровнялся. Фургон остался на месте. Но бочонок с солониной — самый тяжёлый груз, стоявший у края — соскользнул в воду и исчез в течении.
Вейвер смотрел, как тёмная вода уносила его запас мяса на полгода.
— Мы разделим, — сказал Бейлер, когда все были на берегу. — Каждая семья отдаёт Вейверам десятую часть солонины.
Никто не спорил. Никто даже не вздохнул.
Последний фургон переправился утром. Воды прибыло за ночь на фут. Ещё день — и переправа стала бы невозможной.
Иаков стоял на западном берегу и смотрел назад, на реку. Она текла, равнодушная и вечная. Она не знала, что семь семей только что пересекли её.
— Иаков! — позвала Рахиль из фургона. — Анна говорит первое слово!
Он подошёл. Анна сидела на перине, рыжая и серьёзная, и смотрела на него зелёными глазами.
— Pferd, — сказала она. Лошадь.
Не «мама». Не «папа». «Лошадь».
Иаков засмеялся — впервые за двенадцать дней — и смех его был громким и хриплым, и Гретхен обернулась, и Даниэль засмеялся тоже, не понимая почему, и даже Рахиль — Рахиль, которая не плакала и не смеялась на людях — прижала ладонь к губам и тихо затряслась.
Община стояла на западном берегу, мокрая, уставшая, на один бочонок солонины беднее — и смеялась.