Иаков Миллер проснулся до рассвета и несколько минут лежал, слушая дом.
Тиканье часов в гостиной — тех самых, что привёз его дед из Берна семьдесят лет назад. Дыхание Рахили рядом, глубокое и ровное. Сопение четырёхлетнего Даниэля за стенкой, через тонкую перегородку из вяза, которую Иаков строгал собственными руками пять лет назад, когда родился первенец. Скрип половицы под весом кота. Далёкий крик петуха у Штольцфусов — их петух всегда кричал первым в долине.
Через три часа они уйдут отсюда. И ни один из этих звуков не повторится больше никогда.
Решение было принято в феврале, когда земля ещё лежала под снегом и казалось, что ничего не может измениться. Епископ Бейлер собрал пятнадцать семей в школьном доме и говорил два часа. Земля в округе Ланкастер дорожала. Английские фабрики подступали к границам общины. Сын Бейлера ездил осенью в Огайо и привёз новость: в округе Холмс продаётся участок в четыреста акров чернозёма. Лес, ручьи, холмы. Ни одного англичанина в радиусе десяти миль.
Цена — четыре доллара за акр.
В Ланкастере такая земля стоила тридцать.
— Кто пойдёт? — спросил Бейлер.
Семь семей подняли руки. Иаков поднял свою последним. Рахиль, сидевшая в женском ряду, не повернула головы, но он видел, как побелели её пальцы на коленях.
Утро было холодным — последние заморозки апреля покрыли инеем траву и оставили белые разводы на оконных стёклах. Иаков оделся в темноте: рубашка, жилет, широкополая шляпа. Штаны с откидным клапаном, подтяжки, тяжёлые ботинки, которые он промаслил накануне тремя слоями свиного жира. Обувь — главное. Бейлер сказал: четыреста миль пешком, шесть-семь недель. Кто сотрёт ноги в первую неделю — станет обузой для всех.
Он спустился по лестнице, стараясь не скрипеть. Прошёл мимо часов — 4:47. Вышел на крыльцо.
Двор был готов. Фургон стоял у амбара, нагруженный с вечера. Одна лошадь — Гретхен, крепкая першеронская кобыла девяти лет, — была впряжена и жевала овёс из подвесной торбы. Вторая — Ганс, молодой мерин — стоял привязанный к задку фургона. Под брезентом: инструменты, семена, мешок муки в сто фунтов, бочонок солонины, ящик с яблочным маслом и банками джема, чугунный котёл, две перины, четыре одеяла, Библия на немецком языке и тридцать семь долларов наличными — всё, что осталось от продажи фермы после оплаты земли в Огайо.
Тридцать семь долларов на семью из четырёх человек. На полгода, пока не вырастет первый урожай.
Иаков погладил Гретхен по шее. Лошадь фыркнула и ткнулась мягкими губами в его ладонь, ища сахар.
— Сахара не будет до осени, — сказал он ей по-немецки. — Привыкай.
Рахиль вышла с детьми в шесть. Даниэль — четыре года, крепкий, молчаливый, с отцовской квадратной челюстью — шёл сам, держась за юбку матери. Анна — полтора года, рыжая, зеленоглазая, с характером, который обещал проблемы в будущем — сидела у Рахили на руке, замотанная в шаль.
Рахиль была бледна. Она не плакала — амишские женщины не плачут на людях, — но Иаков видел припухшие веки и знал, что она не спала.
— Готова? — спросил он.
— Ja, — ответила она.
Это было всё. Ни прощания с домом, ни последнего взгляда на сад, который она сажала шесть лет. Она передала ему Анну, забралась в фургон, забрала ребёнка обратно, усадила Даниэля рядом.
— Auf geht's, — сказала она. Поехали.
К семи утра колонна собралась у перекрёстка Штольцфусов. Семь фургонов, четырнадцать лошадей, три коровы на привязи, стадо из двенадцати овец, которых гнал пёс Штольцфусов — чёрный с белой грудью, по кличке Брут. Двадцать три взрослых, шестнадцать детей, один грудной.
Епископ Бейлер стоял на камне у обочины — сухой, прямой, шестьдесят два года, борода до пояса, глаза цвета зимнего неба. Он дождался тишины и заговорил:
— Мы не уходим от чего-то. Мы идём к чему-то. Бог дал нам землю на западе. Дорога будет тяжёлой. Горы, реки, дожди. Кто-то из нас захочет повернуть назад. Не повернём. Мы — община. Когда один устанет, другие понесут его вещи. Когда один заболеет, другие будут рядом. Когда один потеряет надежду, другие напомнят зачем мы идём.
Он снял шляпу.
— Помолимся.
Тридцать девять человек склонили головы. Ветер шевелил завязки чепцов, трепал бороды, нёс запах влажной земли и навоза — запах дома, который они покидали.
Молитва была короткой. Бейлер надел шляпу.
— Вперёд.
Гретхен дёрнула, фургон скрипнул, колёса провернулись в грязи. Иаков шёл рядом, держа вожжи. Он не обернулся.
Рахиль обернулась. Один раз. И отвернулась навсегда.