Первые дни были простыми — настолько, что Иаков начал подозревать, что Бог усыпляет их бдительность перед настоящим испытанием.
Дорога из Ланкастера на запад шла через пологие холмы, мимо ухоженных ферм, через городки с почтовыми конторами и кузницами. Англичане провожали колонну взглядами — семь фургонов с амишами были не редкостью на этих дорогах, — но некоторые снимали шляпу, а один старик в Лебаноне вышел из дома и молча протянул Бейлеру корзину варёных яиц.
Двенадцать миль в день. Иногда пятнадцать, если дорога была сухой и ровной. Фургоны скрипели, дети пели немецкие гимны, овцы блеяли, Брут носился вдоль колонны, и всё было похоже на длинный пикник.
На третий день Рахиль начала улыбаться.
На пятый — Даниэль нашёл в придорожной канаве черепаху и нёс её два часа, пока та не укусила его за палец. Он не заплакал. Отпустил черепаху, посмотрел на прокушенный палец и сказал:
— Sie hat Angst. Она испугалась.
Иаков подумал: с таким характером мальчик станет хорошим фермером.
На десятый день земля начала подниматься.
Сначала незаметно — просто дорога шла чуть вверх, и лошади тянули чуть тяжелее. Потом холмы стали выше, деревья гуще, фермы — реже. К вечеру десятого дня колонна стояла у подножия Аппалачей и смотрела вверх.
Горы не были высокими — не Альпы, которые помнили старики по рассказам дедов. Но они были бесконечными. Хребет за хребтом, складка за складкой, покрытые лесом до самых вершин. Тропа, которая вела через них, была видна как светлая нитка на тёмно-зелёном полотне — и терялась за первым поворотом.
— Сколько дней через горы? — спросил Мозес Йодер, самый молодой из мужчин, двадцать три года, женат четыре месяца.
— Две недели, если без дождей, — ответил Бейлер. — Три, если с дождями.
— А если снег?
Бейлер посмотрел на Мозеса так, как смотрит учитель на ученика, задавшего правильный, но несвоевременный вопрос.
— Тогда будем молиться усерднее.
Первый подъём занял целый день.
Тропа шла круто вверх по каменистому склону, петляя между валунами и корнями. Фургоны не могли проехать — колёса буксовали на мокрых камнях, лошади скользили, оси трещали. Мужчины шли впереди, расчищая путь топорами — спиливали ветки, откатывали камни, рубили корни. Женщины и дети шли позади, ведя овец и коров по узкой тропе.
Гретхен тянула. Иаков никогда не видел, чтобы лошадь так работала. Она упиралась копытами в камни, напрягала шею, и фургон полз вверх по сантиметру. Когда уклон становился слишком крутым, Иаков подкладывал камни под колёса, давал ей отдышаться и снова командовал: «Hü!»
К полудню они прошли полторы мили. К вечеру — три.
Фургон Йодеров сломал ось на валуне. Мозес стоял над обломками и молча смотрел — все его инструменты были в этом фургоне, все семена, вся еда. Жена его, Сара, сидела на камне с лицом цвета бумаги.
Бейлер подошёл, присел, осмотрел слом.
— Иаков, неси запасную ось. Штольцфус — домкрат. Грабер — вожжи для обвязки. Остальные — ставим лагерь здесь.
Никто не спросил «а может утром?». Никто не сказал «мы устали». Шесть мужчин работали при свете костра до полуночи. Женщины кормили детей, укладывали спать, варили кофе для мужчин.
В час ночи фургон стоял на новой оси. Не идеально — Иаков видел, что дерево чуть кривоватое, — но для гор сойдёт.
— Спасибо, — сказал Мозес.
— Не мне, — ответил Иаков. — Общине.
Это были не просто слова. Это был закон, по которому они жили. По которому стоило жить.
Рахиль не жаловалась. Ни разу.
Она вставала первой — до Иакова, до рассвета — и разводила огонь. Варила кукурузную кашу, пекла лепёшки на чугунной сковороде, заваривала травяной чай из того, что находила у тропы. Кормила детей, мыла посуду песком из ручья, укладывала всё в фургон и шла.
Она шла рядом с фургоном, неся Анну, держа Даниэля за руку. Иногда — пятнадцать миль в день. По камням, по грязи, в дождь. В одних и тех же ботинках, которые к концу второй недели начали расходиться по шву.
На двенадцатый день Иаков сказал ей:
— Ты сильнее меня.
— Нет, — ответила она. — Просто у меня нет времени быть слабой.