Вой начался на третью ночь в горах — далёкий, тонкий, поднимающийся и опускающийся, как голос, который не может решить, петь ему или плакать.
Иаков лежал в фургоне с открытыми глазами и считал голоса. Два. Три. Пять. Они перекликались через долину, и эхо множило их, и казалось, что лес полон волков от горизонта до горизонта.
Даниэль не проснулся. Анна не проснулась. Рахиль лежала рядом, и Иаков по её дыханию знал, что она не спит, но ни один из них не сказал ни слова. Иногда молчание — это тоже разговор: я слышу то же, что ты. Мне тоже страшно. Мы здесь вместе.
Утром одна овца пропала.
Штольцфус нашёл следы у опушки: кровь на траве, клок шерсти на корне, отпечатки лап — крупные, в ладонь. Брут стоял у следов, ощетинившись, и тихо рычал.
— Серые, — сказал Штольцфус. — Трое. Может, четверо.
— Они вернутся? — спросила Сара Йодер.
— Они не уходили, — ответил Штольцфус.
Бейлер собрал мужчин.
— Ночные дежурства. Двое у костра, с полуночи до рассвета. Скот — в центр, между фургонами. Костры — яркие, всю ночь. У кого есть ружьё?
Тишина. Амиши не носят оружия. Это основа веры: непротивление злу насилием.
— У меня топор, — сказал Иаков.
— Это не оружие, — сказал Бейлер. — Это инструмент. Если волк подойдёт — стучите топором по железу. Шум отпугнёт. Мы не убиваем.
Мозес Йодер открыл рот и закрыл. Иаков знал, о чём он хотел спросить: а если волк не испугается шума? Но есть вопросы, которые не задают епископу.
Вторую овцу взяли на следующую ночь.
Иаков дежурил у костра с Грабером. Они сидели на брёвнах, завёрнутые в одеяла, и смотрели в темноту. Костёр потрескивал. Лошади стояли привязанные, уши торчком. Овцы сбились в кучу между фургонами.
В два часа ночи Брут залаял — резко, отрывисто. Иаков вскочил, схватил топор, подбросил дров в костёр. Пламя взметнулось, и на секунду — одну секунду — он увидел глаза.
Жёлтые. Два жёлтых огонька на уровне колена, в двадцати шагах за крайним фургоном.
Он ударил обухом топора по чугунному котлу. Звон разнёсся по лагерю. Глаза исчезли.
Но утром на краю лагеря — кровь. И одной овцы не хватало.
Штольцфус молча посчитал стадо.
— Десять. Было двенадцать.
На третью ночь Иаков не ложился вообще.
Он сидел у костра один — Грабер заснул в два, и Иаков не стал будить — и смотрел в темноту. Топор лежал на коленях. Рядом стоял чугунный котёл и железная ложка.
Они пришли в три часа. Не один — трое. Иаков увидел их в отблеске костра: серые тени, бесшумные, как дым. Они двигались по периметру лагеря, ища слабое место — разрыв между фургонами, нервную овцу, которая отобьётся от стада.
Иаков встал. Взял горящую ветку из костра. Пошёл к ним.
Это было глупо. Он знал, что это глупо. Один человек с горящей палкой против трёх голодных волков — не героизм, а идиотизм. Но он шёл, потому что за его спиной спали Рахиль, Даниэль и Анна, и десять овец, которые были разницей между жизнью и голодной смертью в первую зиму в Огайо.
Волки остановились. Самый крупный — вожак — стоял в десяти шагах и смотрел на Иакова. Глаза — жёлтые, спокойные, оценивающие. Не злые. Голодные.
Иаков ударил по котлу. Раз. Два. Три. Каждый удар — взрыв звука в тишине леса. Он кричал — не слова, просто крик, рёв, звериный вопль, который поднялся из живота и вырвался наружу, и он сам испугался своего голоса.
Волки ушли. Медленно, без паники, оглядываясь — уходя, как уходят те, кто вернётся.
Весь лагерь проснулся. Дети плакали. Бейлер стоял у своего фургона в белой ночной рубашке, без шляпы, с седыми волосами, и выглядел старым — впервые за всё путешествие.
— Они вернутся, — сказал Грабер.
— Нет, — сказал Иаков. — Мы уйдём раньше. Снимаемся сейчас. Идём до рассвета.
Бейлер кивнул.
В четыре утра колонна двигалась — в темноте, по горной тропе, при свете фонарей. Дети спали в фургонах. Мужчины шли с топорами. Брут бежал сзади, прикрывая стадо.
Волки не вернулись.
Две овцы стоили Иакову трёх бессонных ночей, охрипшего голоса и нового знания: непротивление злу — хорошая вера. Но когда зло приходит за твоими детьми, вера проверяется не молитвой, а тем, встанешь ли ты с горящей палкой между волком и стадом.
Он встал.