Они нашли его на перевале — или, точнее, он нашёл их.
Колонна поднималась последний час, лошади хрипели, фургоны ползли, как жуки по наклонной доске. Впереди — линия неба между вершинами, означавшая, что подъём кончается. Ещё пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.
И тут, на самом гребне, против неба, сидел человек.
Он сидел на камне, как будто ждал их. Длинная кожаная куртка с бахромой. Шапка из енотового меха. Ружьё на коленях — длинное, тонкоствольное, Kentucky long rifle. Рядом — собака: тощая, рыжая, с рваным ухом.
Бейлер остановил колонну и пошёл вперёд один.
— Добрый день, — сказал он по-английски с тяжёлым немецким акцентом. — Мы идём в Огайо.
Человек посмотрел на него, потом на колонну — семь фургонов, лошади, коровы, овцы, дети, женщины в чепцах.
— Вижу. Амиши?
— Ja.
— Первый раз через горы?
— Ja.
Человек встал. Он оказался невысоким — на полголовы ниже Бейлера, — но широким, с руками, которые выглядели так, будто могли согнуть подкову.
— Том Кинкейд. Живу здесь. Шестнадцать лет.
Кинкейд знал то, чего не знала карта Бейлера.
— Ваша тропа через Лорел-Ридж — забудьте. Мост через Коннемо смыло три недели назад. Ручей стал рекой. Не пройдёте.
— Другой путь? — спросил Бейлер.
— Есть. Через Чеснат-Ридж, потом на юг к Юнионтауну, потом по Национальной дороге на запад. Длиннее на три дня. Зато — дорога, не тропа. Фургоны пройдут.
Он достал из-за пазухи кусок бересты и огрызок угля. Рисовал быстро — линии, кресты, стрелки. Здесь ручей — пить можно. Здесь родник — чистый, холодный. Здесь поляна — встать лагерем. Здесь обрыв — осторожно с фургонами. Здесь индейский маркер — камни сложены столбиком, значит тропа правильная.
— Индейцы? — спросил Мозес, и в его голосе Иаков услышал страх.
Кинкейд посмотрел на него.
— Ленапе. Делавары. Они уходят на запад — как и вы. Десять лет назад их здесь было много. Сейчас — остатки. Если встретите — не бойтесь. Предложите еду. Они голодные. Как и вы.
Бейлер предложил Кинкейду ужин. Тот отказался — вежливо, но твёрдо.
— У меня свои дела. Но вот что: через два дня, на спуске с Чеснат-Ридж, будет развилка. Левая тропа — короче, но по болоту. Правая — длиннее, но по твёрдому. С фургонами — только правая. Запомните.
— Спасибо, — сказал Бейлер. — Почему вы нам помогаете?
Кинкейд посмотрел на детей, на женщин, на фургоны.
— Потому что я видел тех, кто не дошёл. Три года назад семья из Мэриленда пошла через Лорел-Ридж в октябре. Нашёл их в декабре. Замёрзли. Четверо. Младшему — два года.
Он замолчал. Погладил собаку.
— Идите правой тропой.
И ушёл. Собака — за ним. Через минуту лес поглотил их обоих, как будто их никогда не было.
Они встретили ленапе на следующий день.
Трое — мужчина, женщина, мальчик лет десяти. Они сидели у потухшего костра на поляне, через которую проходила тропа. Мужчина был болен — лихорадка, влажный кашель, потные виски. Женщина сидела рядом, обнимая мальчика. Их пожитки — узел из оленьей кожи, топор, нож — лежали у ног.
Колонна остановилась.
— Чего они хотят? — спросил Мозес.
— Ничего, — сказал Бейлер. — Они просто здесь.
Рахиль слезла с фургона. Иаков хотел остановить её, но не успел — да и не стал бы, если честно. Она подошла к женщине-ленапе и протянула ей лепёшку. Женщина посмотрела на Рахиль — долго, внимательно, — и взяла.
Потом Рахиль вернулась к фургону, достала банку с бузинным сиропом — их запас на случай простуды — и отнесла больному. Показала жестами: пить, три раза в день.
Мужчина-ленапе смотрел на неё из-под лихорадочных век и молча кивнул.
Женщина сняла с шеи нитку с бусинами — голубыми, красными, белыми — и протянула Рахили. Рахиль покачала головой. Женщина настояла. Рахиль взяла.
Колонна двинулась дальше. Рахиль сидела в фургоне, держа бусы в кулаке, и молчала.
— Зачем ты отдала бузинный сироп? — спросил Иаков. Не со злостью — с любопытством. Сироп был ценным. Они могли заболеть сами.
— Потому что он болен сейчас, — сказала Рахиль. — А мы — нет.
Это была вся логика. Простая, как амишская вера. Простая, как хлеб.