Дождь начался на двадцать второй день и не кончался три дня.
Не обычный дождь — весенний горный ливень, плотный, как занавес, холодный, как колодезная вода. Он превратил тропу в ручей, ручей в поток, поток в реку. Фургоны тонули по ступицу. Лошади скользили. Дети плакали от холода — костёр разжечь невозможно, всё мокрое, даже дрова, которые везли с собой.
Первый день терпели. Второй — молчали. На третий — Мозес Йодер подошёл к Бейлеру.
— Мы не можем идти. Фургоны застревают. Дети болеют. Сара… — он осёкся. — Сара кашляет.
Бейлер стоял под дождём, промокший до нитки, и выглядел на все свои шестьдесят два года — и ещё на двадцать сверху.
— Поставим лагерь, — сказал он. — Ждём.
Ожидание — самое тяжёлое из всего, что было в этом путешествии.
Тяжелее гор, тяжелее реки, тяжелее волков. Потому что горы можно преодолеть, реку — переправить, от волков — отогнать. А с дождём — ничего. Сидишь в мокром фургоне, слушаешь как вода стучит по брезенту, и ждёшь.
Иаков натянул дополнительный брезент между двумя фургонами — своим и Штольцфусов — и под ним удалось развести огонь. Маленький, дымный, жалкий — но огонь. Рахиль варила горячее — последнюю кукурузную муку, последнюю солонину. Запас еды таял. По расчётам Иакова, при нынешнем расходе они могли протянуть ещё неделю. До Огайо оставалось — при хорошей погоде — десять дней.
Арифметика не сходилась. И Иаков, который верил в Бога, но верил и в арифметику, впервые за всё путешествие почувствовал, что земля уходит из-под ног — не буквально (хотя буквально тоже, в этой грязи), а внутренне.
На третью ночь дождя родился ребёнок.
Жена Грабера, Ханна, — тихая, незаметная женщина, которая за весь поход не сказала десяти слов, — начала рожать в полночь. Под дождём. В мокром фургоне. На перине, которая была мокрой уже три дня.
Рахиль пошла к ней. Иаков пытался остановить — «тебе нельзя, дети одни» — но она посмотрела на него так, что он замолчал. Есть вещи, в которых мужчина не имеет голоса.
Роды длились четыре часа. Иаков слышал крики сквозь шум дождя — один раз, два, потом тишина. Потом — крик ребёнка. Тонкий, возмущённый, требовательный. Крик существа, которое только что появилось на свет в горном ливне, в мокром фургоне, в ста милях от ближайшего врача — и было этим недовольно.
Рахиль вышла под утро. Мокрая, уставшая, с красными руками.
— Мальчик, — сказала она. — Здоровый. Ханна тоже.
Иаков обнял её. Она уткнулась лбом ему в плечо и стояла так минуту. Потом отстранилась, вытерла руки о юбку и пошла кормить детей.
На четвёртый день дождь прекратился.
Не постепенно — резко, как будто кто-то закрыл кран. Облака разошлись, солнце ударило по мокрому лесу, и всё засверкало — листья, камни, лужи, капли на брезенте. Пар поднимался от земли, от лошадей, от одежды.
Бейлер вышел из фургона, посмотрел на небо и снял шляпу.
— Danke, — сказал он. Спасибо.
Грабер вынес новорождённого на солнце — завёрнутого в сухое одеяло (единственное сухое одеяло во всём лагере, которое Рахиль нашла на дне сундука). Мальчик моргал от света и молчал.
— Как назовёте? — спросил Бейлер.
Грабер посмотрел на горы, которые окружали их — мокрые, зелёные, бесконечные. Посмотрел на колонну — семь фургонов, грязных, мокрых, но целых. Посмотрел на жену в фургоне — бледную, слабую, но улыбающуюся.
— Иаков, — сказал он. И повернулся к Иакову. — Если ты не возражаешь. Ты починил нашу ось. Твоя жена приняла нашего сына. Пусть он носит твоё имя.
Иаков не нашёл слов. Кивнул.
Маленький Иаков Грабер, рождённый в горном ливне на двадцать пятый день пути, стал первым человеком в колонне, который не знал Пенсильванию. Для него весь мир начинался здесь — между мокрыми горами, под первым солнцем после бури.