На сорок третий день тропа кончилась.
Не сразу — сначала деревья стали реже, потом между ними появились поляны, потом поляны стали шире деревьев, и наконец лес расступился, и перед колонной лежала земля.
Не горы. Не лес. Не тропа. Земля. Плоская, зелёная, бесконечная, под небом которое было таким огромным после трёх недель в горном лесу, что голова кружилась, если смотреть вверх.
Бейлер остановил колонну. Снял шляпу. Долго стоял молча.
Потом повернулся к людям — семь семей, сорок один человек (сорок два, считая маленького Иакова Грабера), четырнадцать лошадей, три коровы, десять овец, один пёс — и сказал:
— Мы дома.
Земля была такой, какой описал её сын Бейлера. Чернозём — жирный, тёмный, рассыпчатый. Иаков зачерпнул горсть и сжал в кулаке. Земля слепилась в комок и медленно рассыпалась — идеальная структура. В Ланкастере такая земля стоила тридцать долларов за акр. Здесь они купили её за четыре.
Ручей тёк через участок — чистый, холодный, с каменистым дном. Иаков попробовал воду — сладкая, без привкуса. Гретхен пила, не поднимая головы, три минуты.
Лес начинался в полумиле — дуб, клён, орех. Строительный материал на десять амбаров. Дикие яблони на опушке — кислые, но для масла и сидра годятся. Следы оленей у ручья — значит, будет мясо, если община решит охотиться (некоторые общины разрешали — для еды, не для спорта).
Иаков ходил по участку и считал: здесь — дом. Здесь — амбар. Здесь — огород (южный склон, защищён от северного ветра). Здесь — пастбище. Здесь — колодец (низина, вода неглубоко). Здесь — школа (когда дети вырастут и придут новые семьи).
Он видел всё это — не глазами, а тем чувством, которое есть у каждого фермера: чувством земли. Он знал, что здесь можно жить. Что здесь можно вырастить пшеницу, кукурузу, картофель. Что здесь можно поставить дом, который простоит двести лет, и посадить яблоню, плоды которой будут есть его правнуки.
В первый вечер они не ставили палатки и не разбивали лагерь. Они просто легли на землю.
Рахиль расстелила одеяло на траве — первое сухое место за неделю — и уложила детей. Даниэль заснул мгновенно, как засыпают дети, которые прошли тысячу миль. Анна лежала на спине и смотрела в небо — огромное, звёздное, без единого дерева, загораживающего вид.
— Sterne, — сказала она. Звёзды. Второе слово.
Иаков лёг рядом с Рахилью. Земля была тёплой — она держала дневное тепло, как амишская печь держит жар до утра. Он положил руку на землю и почувствовал её — живую, пульсирующую, готовую принять семена и вернуть урожай.
— Ты жалеешь? — спросил он Рахиль.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я жалела первые десять дней. Потом перестала. Потом поняла, что не жалею — а скучаю. Это разные вещи.
— Разные?
— Ja. Жалеть — значит хотеть вернуться. Скучать — значит помнить, что было хорошо. Мне было хорошо в Ланкастере. Будет хорошо здесь. Просто по-другому.
Иаков подумал, что за сорок три дня пути Рахиль стала мудрее его. Или всегда была мудрее — просто он не замечал.
На следующее утро Бейлер разделил землю.
Каждой семье — участок. Иаков получил пятьдесят семь акров на южном склоне у ручья. Лучший кусок. Бейлер отдал его Иакову без объяснений — но все знали почему. Запасная ось. Ночь с волками. Переправа. Иаков не просил. Ему дали.
В восемь утра мужчины взяли топоры.
Первое дерево упало в восемь двадцать. Дуб, прямой, толщиной в полтора фута. Иаков считал: двадцать таких деревьев — основа дома. Сорок — дом и амбар. К зиме нужно успеть.
К полудню лежало семь деревьев. К вечеру — пятнадцать. Шесть мужчин рубили, две женщины обдирали кору, двое — тесали брёвна. Дети носили воду и точили топоры.
Даниэль — четыре года — принёс отцу воды и спросил:
— Мы пришли?
— Ja, — сказал Иаков.
— Навсегда?
Иаков посмотрел на поле — широкое, зелёное, залитое вечерним солнцем. На ручей, в котором блестела вода. На горы за спиной — далёкие, синие, уже не страшные. На Рахиль, которая месила тесто для хлеба — первого хлеба на новой земле. На Анну, которая сидела в траве и разговаривала с Гретхен на языке, который понимали только они двое.
— Навсегда, — сказал он.
Община в округе Холмс, Огайо, основанная семью семьями из Ланкастера весной 1837 года, существует до сих пор. Сегодня в ней более трёхсот семей. Они не пользуются электричеством. Они строят амбары за один день. Они говорят на пенсильванском немецком — том самом языке, на котором Иаков Миллер разговаривал с Гретхен.
Потомки Иакова и Рахили живут на той же земле. Ручей всё ещё течёт. Чернозём всё ещё родит.
Анна Миллер выросла и стала лучшей наездницей округа. Её первым словом было «лошадь».