Первая ночь в городе Элам провёл в хостеле на Маркет-стрит — восемь долларов за койку в комнате на шестерых. Пять других коек были заняты людьми, которые храпели на разных языках. Один пах виски. Другой разговаривал во сне по-испански.
Элам лежал на тонком матрасе, завернувшись в свою куртку (одеяло казалось ему подозрительным), и смотрел в потолок. За окном — то, чего он никогда не видел: электрический свет ночью. Не свечи, не керосиновая лампа — миллион электрических огней, которые превращали ночь в нечто странное, среднее между днём и темнотой. Ни звёзд, ни луны — только рыжее свечение неба.
Он не спал до четырёх утра. Не от страха — от перегрузки. Его мозг, привыкший к тишине, коровам и ритмичной работе, пытался переварить информацию, которую он получил за восемь часов в городе, и задыхался.
Утром он пошёл гулять.
Independence Hall — здание, где подписали Декларацию независимости. Элам знал об этом из школы, но стоять перед реальным зданием было другое. Люди фотографировались. Элам впервые увидел столько фотоаппаратов — у каждого второго. Зачем столько фотографий? Амиши не фотографируются — это тщеславие. Но англичане, кажется, не могли существовать без доказательств, что они где-то были.
Рынок Ридинг-Терминал — огромный крытый базар. Элам нашёл амишский прилавок — знакомые лица, знакомая еда. Женщина в чепце продавала whoopie pies и претцели. Она посмотрела на него — в джинсах и бейсболке — и узнала. Не его конкретно, а тип. Молодой амиш на Румспринге. Она видела таких каждую неделю.
— Голодный? — спросила она на пенсильванском немецком.
— Ja, — сказал он, и это «ja» было как глоток воды в пустыне — родной язык, родное слово, родной звук.
Она дала ему претцель бесплатно. Он хотел заплатить. Она покачала головой.
— Iss, — сказала она. Ешь.
К вечеру второго дня он попробовал гамбургер.
Это было в забегаловке на углу — McDonald's, золотые арки, запах фритюрного масла. Элам стоял в очереди и изучал меню с картинками, потому что названия ему ничего не говорили. Big Mac. Quarter Pounder. McNuggets. Язык еды, которого он не знал.
— Что будете? — спросила кассирша, жующая жвачку.
— То, — он ткнул пальцем в фотографию бургера.
Он сел за пластиковый столик и развернул бумагу. Двумя руками, как учил радио. Откусил.
Булка — мягкая, сладковатая, ничего общего с хлебом, который пекла мать. Мясо — плоское, горячее, с привкусом, которого он не мог определить (потом узнал: ароматизатор дыма). Кетчуп. Лук. Огурец. Всё вместе — громко. Именно так: еда была громкой. Слишком много вкуса сразу, слишком много соли, слишком много сахара. Как если бы кто-то кричал тебе в рот.
Он съел до конца. Не потому что понравилось — потому что был голоден и потому что выбрасывать еду было грехом, от которого Румспринга не освобождала.
Вечером, лёжа в хостеле, он думал о маминой еде. Яичница с травами из сада. Хлеб на закваске, корочка которого хрустела так, что слышно было в коридоре. Яблочное масло — густое, коричневое, с корицей. Кукурузная каша с маслом.
Он подумал: возможно, первое, что стоит узнать о мире, — это что еда в нём хуже.
На третий день он нашёл работу.
Строительная бригада на северной окраине — реконструкция старого дома. Бригадир, итальянец по имени Тони, посмотрел на его руки — широкие, мозолистые, руки человека, который держит молоток с пяти лет — и взял без вопросов.
— Умеешь класть гипсокартон?
— Нет. Но я могу класть кирпич, ставить стропила и резать дерево.
Тони хмыкнул.
— Амиш?
— Ja. То есть — да.
— У меня был один амиш два года назад. Лучший работник из всех. Работал как машина. Через три месяца ушёл обратно к своим. Сказал — слишком шумно.
Элам начал работать на следующий день. Двенадцать долларов в час — наличными, без документов, без налогов. Тони не спрашивал и Элам не рассказывал.
Работа была знакомой — дерево, инструменты, физический труд. Но люди были другими. Они ругались (матом, который Элам слышал впервые и значения которого не понимал). Курили (запах, который вызывал у него тошноту). Слушали радио на стройке — громко, непрерывно, музыку, которая была не музыкой, а ритмичным криком.
Но они были добры к нему. По-своему, грубо, неуклюже — но добры. Делили обед. Показывали, как работать с инструментами, которых он не знал. Не смеялись над его акцентом (или смеялись, но не зло).
Элам работал и думал: мир снаружи — не злой. Просто очень, очень громкий.